"ZONA"- жизнь под конвоем

ЖЕНЩИНА И ТЮРЬМА

Sim-Sim3192 — Thu, 28 Oct 2010 08:56:29 GMT

( фото с сайта http://www.phototabloid.ru)

Женщина и тюрьма — понятия несовместимые. Женщина, существо от природы эмоциональное, чуткое и ранимое, которому многовековой цивилизацией человечества предписана роль жены, матери, продолжательницы рода, хранительницы домашнего очага и тюрьма — угрюмый, беспощадный, подлый и жестокий механизм государства находятся так далеко друг от друга, что даже в воображении их нелегко объединить.
Тюрьма — заведение скорее мужское, хотя в печальной реальности женщина и тюрьма, к сожалению, все же встречаются.
Женщины намного законопослушней мужчин. Гораздо реже они совершают преступления и правонарушения. Если в государстве женского населения по статистике больше, чем мужского, то в тюрьму женщины попадают в 10–12 раз реже мужчин. Отчасти это объясняется тем, что правоохранители охотней применяют к ним меры пресечения и наказания, не связанные с лишением свободы. Но это только отчасти.
В большей степени причина такого соотношения — слабо выраженные преступные наклонности женщин и низкий уровень криминогенности обстановки, которую они создают вокруг себя и в которой существуют. Соотношение женской и мужской преступности один к десяти постоянно и достаточно устойчиво в последние годы. Кстати, забегая вперед, можно сказать, что и внутри тюрьмы женщины допускают дисциплинарные нарушения примерно в десять раз реже мужчин.
Женская преступность по своей структуре заметно отличается от мужской. В процентном отношении женщины гораздо реже совершают корыстные преступления, в особенности, отличающиеся дерзостью — грабежи, разбои, а также хулиганство. А вот грубо насильственные действия бытового характера — убийства и тяжкие повреждения тела в общей массе женской преступности осуществляются чаще.
Это явление, казалось бы, противоречащее женской природе, имеет объяснение. Женщины отнюдь не предрасположены к садизму и крайней жестокости. Просто они очень эмоциональны, и, зачастую, их разум оказывается неспособным управлять сильными и яркими отрицательными чувствами — гневом, ревностью, смертельной обидой. В результате жертвами женского насилия становятся, как правило, их близкие люди — неверные мужья и любовники, любовницы мужей, садисты-отцы, домашние тираны-сожители…
В совершении преступлений женщины более последовательны и откровенны, если так можно выразиться. В последующей оценке своих противозаконных поступков они оказываются значительно тверже и принципиальней преступников-мужчин, которые гораздо быстрее «плывут» и начинают, распуская слюни, публично каяться в грехах. Женщина, зачастую невыносимо страдая от наказания, до конца продолжает считать, что, убив обидчика, она поступила правильно.
При аресте женщины не сопротивляются, не отстреливаются и не убегают по крышам. Их не задерживают вооруженные до зубов бойцы спецподразделений. За ними просто приходят и уводят с собой.

…Отношение к задержанным женщинам в милиции грубое и циничное. Их легко могут оскорбить, унизить, потаскать за волосы, «нашлепать» по щекам. Но все же, это отношение ни в какое сравнение не идет с избиениями и пытками, которым могут быть подвергнуты мужчины. Женщин практически никогда не пытают, то есть не применяют к ним методичные, холодно-расчетливые экзекуции.
Бывает, женщину заставляют разуться и лечь на пол, после чего наносят удары резиновой палкой по пяткам — это больно и не оставляет следов. Иногда применяют «остороумно»-изощренное воздействие — раздев до пояса, ее хлестко бьют стальной линейкой по соскам — это унизительно, больно и страшно. При этом расчет делается скорее не на физическую боль, а на сопровождающее ее моральное насилие: грубые окрики, циничные оскорбления, идиотские угрозы, вроде: «Мы тебе сейчас в … ножку от табуретки засунем».
Причиняя женщине физическую боль, оскорбляя и запугивая ее, правоохранители (или правонарушители, как правильней?) рассчитывают на резко эмоциональную реакцию, слезы, истерику и, в результате, потерю способности уверенно сопротивляться и умно изворачиваться. В основном этот расчет оправдывается, лгать умело, спокойно и предусмотрительно у женщин получается плохо.
Иногда подобная «атака» не имеет успеха, и тогда милиционеры сразу же прекращают насилие. По опыту они знают, что если у «бабы есть внутренний стерженек», дальнейшие издевательства абсолютно бессмысленны. Не согнется.
Существуют два фактора, защищающие женщин от пыток и истязаний. Это особенности традиционного менталитета (даже «последний отморозок» в подсознании несколько сдерживается от причинения боли женщине, наверное, все же мы не совсем азиаты) и опасение возможного наказания. К арестованным женщинам и несовершеннолетним гораздо больше внимания уделяется со стороны государственных и общественных правозащитных организаций. Страдания мужчин, в основном, мало кого интересуют.
Надо признать, что в последние годы пытки и иное насилие в отношении задержанных (как женщин, так и мужчин) имеют явную тенденцию к сокращению. «Задерганные» постоянными проверками прокуратуры сотрудники милиции стараются избегать насилия, игнорируя лицемерный гнев начальства по поводу отсутствия пресловутого процента раскрываемости.
Приставания сексуального характера случаются довольно редко и только на первом этапе, до помещения задержанной в изолятор временного содержания (ИВС). Впрочем, иногда женщина сама провоцирует подобные домогательства, предлагая как-нибудь «порешать вопросы» и намекая тем самым на возможность интимных услуг.
Насилия сексуального характера практически никогда не происходит. Время от времени эта тема поднимается кем-то из бывших арестованных и осужденных. Вариантов таких «исповедей» два. Первый — в основе обвинений лежит абсолютно трезвый расчет (как правило, не самой «потерпевшей», а ее адвоката и «группы поддержки») — рассказывая леденящие душу подробности садистских изнасилований и извращений, тиражируя эти подробности в средствах массовой информации, привлечь внимание и сострадание неискушенной общественности и морально воздействовать на предстоящий суд.
Второй вариант — это ложь самой «несчастной», вызванная явными истерическими реакциями: один раз солгав таким образом, она начинает истово верить в собственную ложь и дальше врет совершенно искренне, опутывая фантазии все новыми и новыми подробностями и не задумываясь об их очевидной несуразности. Впрочем, оба варианта обычно объединяются.
В ИВС женщины размещаются отдельно от мужчин, а так как женщин «принимают» редко, то сидят они в основном в одиночестве. Такие условия воспринимаются очень болезненно, отсутствие общения оказывает крайне угнетающее действие на женскую психику. Но избежать этого практически не получается. Задержанных мужчин к женщинам не подсадят никогда.

…После вынесения постановления об аресте задержанная переводится в следственный изолятор. Как правило, женщины оказываются совершенно неподготовленными к тюремной действительности. Хотя в последние годы о тюрьме немало пишут, немало показывают ее в телепередачах и кинофильмах, большинство женщин совершенно не обращает внимания на детали. Им это не интересно, так как себя с тюрьмой они абсолютно не связывают.
Попав в СИЗО (на жаргоне говорят «заехав на тюрьму»), женщины зачастую вообще теряют ощущение реальности. Когда-то одна девочка-подросток, арестованная как наркокурьер, рассказывая о своем прибытии в СИЗО, недоумевала: «Меня почему-то посадили в туалет». Ей и в голову не могло прийти, что тюремная камера и туалет — одно общее помещение.
Распределением по камерам занимается оперативный работник, чаще это женщина. Ориентируясь на свое впечатление от беседы с вновь прибывшей зэчкой (зэчка — привычное название заключенной, оно хоть и некрасиво, но и не обидно) и куцую информацию, содержащуюся в личном деле (а это сжатый текст постановлений о задержании и аресте), она выбирает ей подходящую камеру. При этом старается, чтобы в новом обществе заключенной было максимально комфортно.
Делается это не из сострадания и, уж точно, не за взятку, а для собственного спокойствия. Чем меньше напряжений и конфликтов в камерах, тем легче администрации работать. Поэтому, в основном, бухгалтерши и чиновницы сидят в одной камере, молодые наркоманки — в другой, а «колхозницы» — в третьей.
Иногда этот принцип не соблюдается, в особенности, когда в СИЗО «приходят» две или три женщины — фигуранты одного уголовного дела. Подельниц содержат в разных камерах, поэтому с приятной компанией получается не всегда.
Любой человек, впервые попавший в тюрьму, переживает сильнейший стресс. Если в ИВС во время задержания, а оно длится несколько дней, еще теплится надежда, что скоро этот кошмар закончится, то, оказавшись в тюрьме, каждый понимает, что это надолго, как минимум на пару месяцев, как максимум на много лет.
Когда женщину задерживают, а позже арестовывают, вокруг нее происходит много разных и интенсивных процессов. Родственники и друзья проявляют максимальную активность в поисках решения возникших проблем. Зачастую, картина событий меняется каждый час: появляется свежая информация, в «движение» вовлекаются новые люди, в уголовном деле происходят какие-то процессуальные изменения — статья уголовного кодекса, по которой ее задержали, переквалифицируется на более мягкую и так далее.
Эти события реально влияют на судьбу задержанной: она получает передачу и записку от мужа, «добрый» мент в ИВС дает возможность позвонить домой, на свидание приходит адвокат…
Однако когда арестованная переводится из ИВС в СИЗО, основной результат активности близких людей ей становится неизвестен. Изоляция не позволяет. Это порождает информационный голод. Женщине кажется, что все ее бросили, родные забыли, вчерашние друзья оказались врагами. От этого страдания многократно усиливаются, но, что удивительно, — слабые женщины в отличие от сильных мужчин в этот переломный период гораздо реже совершают необдуманные поступки, почти не впадают в депрессию и никогда не совершают самоубийство.
Наверное, научно никто этот факт не исследовал, но представляется, что ему есть объяснение. Психологическое или педагогическое влияние администрации тюрьмы на вновь прибывшую вряд ли стоит воспринимать всерьез. Несколько слов, которыми зэчка перебросится с надзирателями, беседа с равнодушной и усталой оперуполномоченной — это не те факторы, которые могут снять напряжение. Скорее даже наоборот, они напряжение только усиливают.
Реальное психотерапевтическое воздействие на новенькую оказывает только общение с сокамерницами. Женская природа берет свое — поделившись с кем-то бедой, женщина всегда успокаивается.

…Взаимоотношения между зэчками в каждой камере складываются по разному, в зависимости от специфики подобравшейся «публики», но в целом нейтрально и бесконфликтно. В отличие от мужских камер, где постоянно происходит борьба за лидерство (эта борьба всегда подлая, а иногда и беспощадная), у женщин обстановка гораздо спокойней. Обычно в «коллективе» имеется одна «смотрящая», которая «держит» камеру; дальнейшей иерархии нет, все остальные друг от друга ничем не отличаются.
Впрочем, выражение «держать камеру» не совсем точно, по сути, оно гораздо менее грозно, чем по звучанию. Просто «смотрящая» следит за порядком, контролирует очередность и качество уборки, аккуратность в быту и соблюдение мирных взаимоотношений. В случае каких-либо нарушений предписанного или устоявшегося порядка «смотрящая» старается уладить ссору, чтобы о ней не стало известно администрации, или же сама предпринимает санкции к нарушительнице (в основном это словесная перебранка).
Освоившись в камере, женщины объединяются в небольшие группы, так называемые семьи (чаще это три-четыре человека), внутри которых общаются друг с другом, делятся переживаниями, новостями и продуктами питания. Дружбой такую связь можно считать с большой натяжкой, обычно она неустойчива и легко разрывается при изменении обстановки. Во всяком случае, дружба у женщин, впервые оказавшихся в тюрьме, почти никогда не сохраняется на свободе и никогда не бывает на всю жизнь.
Люди, неопытные в отношении тюремной действительности (к счастью, опытных в этом вопросе не так много), иногда в разговорах затрагивают тему лесбийской любви в среде заключенных. Обычно такие обсуждения сопровождаются перечислением красочных подробностей, официальной же информации по этой теме нет.
На самом деле все обстоит гораздо более скучно и неинтересно. В следственном изоляторе лесбийские отношения возникают и поддерживаются теми, кто уже ранее отбывал наказание в местах заключения, так называемыми «второходками», да и то далеко не многими. Но это отдельная тема. Между женщинами, впервые попавшими в тюрьму, такие отношения не возникают практически никогда, как бы это не разочаровывало любителей «клубнички». Есть нормальные женские отношения, основанные на необходимости общения, взаимной симпатии, доверии и доброте.
Позже, когда зэчки, став осужденными, попадают в колонию, где находятся длительное время, простор для любви расширяется. Однако к следственному изолятору это отношения не имеет.
У каждого человека в той или иной степени имеется потребность побыть одному, постоянное присутствие посторонних людей начинает раздражать. В тюремной камере эта потребность не может быть удовлетворена никогда. Это неминуемо вызывает нарастающую тревогу и раздражение. Когда напряжение достигает определенного уровня (а у женщин этот уровень невысок), возникают конфликты. Практически все они носят мелко-бытовой характер: кто-то сел на соседнюю кровать, кто-то взял без спроса чужую вещь, кто-то уронил чью-то миску…
Заканчиваются конфликты разговором на повышенных тонах, перебранкой, до драки дело доходит редко, но и при этом серьезные телесные повреждения не причиняются. Убийства в камере у женщин практически не совершаются, за последние полтора десятка лет вспоминается только одно, да и оно произошло у рецидивисток, лечившихся от психических заболеваний. Конфликты в основном продолжения не имеют и затухают так же быстро, как и появляются.
Если о возникшем конфликте станет известно администрации, то обязательно последует разбирательство. Виновная (а устанавливается это очень просто, все варианты конфликтов известны, нового в них ничего нет) может быть и наказана. Может быть, наказания и не последует, во всяком случае, предвзятости со стороны властей к зэчкам нет, поэтому расследование всегда ставит точку в конфликте.
Известно, что страсть к приобретению новой одежды у женщин неистребима. Тюрьма дает убедительное подтверждение этой истине. Здесь нет бутиков, шопов и базаров. Казалось бы, новым вещам взяться неоткуда. Не тут-то было. Женщины постоянно обмениваются между собой вещами. Бывает, дорогую кофточку легко отдают взамен на дешевую, только бы обновить свой гардероб. Импортную косметику меняют на отечественную, лишь бы придать унылой жизни ощущение новизны. Через сотрудников и баланду (чаще так называют не тюремную похлебку, а осужденных из хозобслуги) обмен происходит и между камерами.
Когда одну из сокамерниц должны вывозить на судебное заседание, приготовление к этому событию напоминает подготовку к великому празднику. Все население камеры принимает самое живое участие в украшении подсудимой. Ей делают прическу, никто не жалеет для нее вещей и косметики. Ей же завтра на люди! Чувство сопереживания у женщин намного сильнее чувства собственности (с мужчинами стоит ли сравнивать?).
Поэтому, если на экране телевизора в криминальной хронике мелькнет на скамье подсудимых женщина с ярким макияжем, модной прической и в «крутом прикиде», то не стоит думать, что ей в тюрьме хорошо живется. Просто, все лучшее, что было в камере, надето сейчас на ней.
Вряд ли можно уверенно говорить, что беда сплачивает. Наверное, сплачивает только общая беда, в тюрьме же у каждого беда своя. Но женское сочувствие проявляется постоянно, причем не только при обмене «тряпками». Перед судебным заседанием завтрашнюю подсудимую экзаменуют, диктуют ей заготовки ответов на возможные вопросы судьи и прокурора, подсказывают, основываясь на собственном опыте, как лучше себя повести в конкретной ситуации, подбадривают и поднимают настроение.
Случается, чувство сопереживания и женская солидарность проявляются так же ярко, но в совершенно иной форме. В тюрьму, к большой грусти, не так уж редко попадают женщины, убившие своего ребенка. То, что такую в любой камере игнорируют и бойкотируют, относятся как к изгою и отщепенке — это полбеды, это объяснимо и ожидаемо.
Но неминуемо происходит еще одно явление. По неписаной многолетней (а может быть многовековой) традиции, несколько женщин, улучив момент, зажимают детоубийцу в углу, который не просматривается из коридора, закрывают рот и с помощью бритвенного станка стригут наголо. Так как жертва обычно сопротивляется, то голова ее покрывается порезами.
Бывает, надзиратели успевают среагировать на подозрительную возню в камере и «отбить» несчастную, но все равно к этому времени несколько «дорожек» уже выбриты. После этого у администрации возникает «головная боль» — куда посадить детоубийцу. В любой камере ее ждет одинаковый прием, разве только второй раз уже стричь не станут — нечего…
Сложно дать однозначную оценку этим жестоким действиям. Сотрудники тюрьмы в соответствии с законом наказывают участниц расправы, хотя вполне понимают мотивы их поведения…
…Проходит год–два, в тюрьму попадает очередная детоубийца, и неотвратимо этот мрачный ритуал повторяется.

…Тюремный быт почти по-спартански суров, что доставляет женщинам много неудобств. Горячей воды нет, ее не просто иногда нет, ее нет вообще. Даже кран с горячей водой отсутствует. Так как женщины обходиться без теплой воды не могут, то постоянно нагревают ее кипятильниками. Розеток в камере одна — две, к ним образуется очередь, и как в любой очереди, состоящей из женщин, в ней зачастую вспыхивают мелкие скандалы.
В душ выводят один раз в семь — десять дней, чаще не получается. Тюремный персонал легко приучает зэчек к этому невеселому факту, весело объясняя им, что «моется только тот, кому лень чесаться».
Бытовые условия и «дизайн» женских камер СИЗО значительно отличаются от «убранства» мужских. Администрация прилагает все усилия, чтобы в условиях клетки создать максимальный комфорт. У женщин нет ужасающей тесноты, печально известные тюремные нары давным-давно ушли в прошлое. Каждая арестованная имеет спальное место на двухъярусной, а иногда и обычной кровати.
Занавески на окнах немного скрывают тяжелые тюремные решетки, ремонт стен и потолка вполне удовлетворительный, причем это не только санитарная побелка, зачастую на стенах нарядные обои, на полу линолеум, потолок подвесной. Туалет всегда чистый, отгорожен от камеры и облицован плиткой. Всем известное отвратительное выражение «тюремная параша» абсолютно ни к месту.
Обстановка женских камер разительно изменилась за последние десять лет. Причина этого — внимание международных общественных и правозащитных организаций и, соответственно, внимание тюремного руководства.
Кроме этого, сами женщины всегда стараются облагородить свое жилище. Их не надо заставлять делать уборку, заправлять постель, протирать окно. Более того, в любых, самых убогих условиях, даже в карцере, женщина найдет способ хоть как-то «оживить» обстановку.
Конечно же, не все женские камеры одинаковы. Если они расположены на нескольких этажах, то можно не сомневаться, что камеры третьего этажа будут заметно бедней камер первого. «Проверяющие» подниматься по лестницам не любят, поэтому внизу всегда расположены «потемкинские деревни». Впрочем, арестованные от этого только выигрывают. Если уж к приезду начальства сделали ремонт, то после его отъезда стены обдирать уже не станут.
Питание заключенных в тюрьме одинаково для всех независимо от пола. Если точнее — одинаково скудное. Нормы питания приблизительно соблюдаются только тогда, когда в СИЗО приезжает очередная комиссия. В баланде появляются ниточки мяса и пленка жира, хлеб выпекается из хорошей муки и становится похожим на настоящий. Баландершу — раздатчицу пищи — одевают в белый халат. Поэтому зэчки комиссии любят, но, к сожалению, они в тюрьму приезжают не каждый день.
Явное несоответствие реального рациона тому, который предусмотрен нормами, тюремные чиновники объясняют отсутствием финансирования. Может быть. А может и не быть. Вопрос спорный, так как о недостатке бюджетных средств говорят именно те, кто эти средства распределяет. Какой-либо системы независимого контроля, прозрачности и гласности не существует. Поэтому можно смело сомневаться в правдивости подобных заявлений. На бесполезные для дела поездки за рубеж и приобретение служебных иномарок деньги находятся, из-за неспособности накормить зэков еще ни один пенитенциарный генерал не застрелился.
Но зэчкам от этих сомнений не легче. Протянуть на тюремной пайке, не испортив желудок, очень проблематично. Выручают передачи, которые сейчас принимаются практически без ограничения веса. Плохо только, что далеко не у каждой заключенной есть родственники и друзья, способные регулярно их приносить. Поэтому женщины хоть и не мрут с голоду, но вынужденно следят за фигурой.

…Отношение администрации тюрьмы к заключенным женщинам в целом если не доброжелательное, то уж точно не враждебное. Они окружены гораздо более плотным вниманием, чем мужчины. Если в целом в тюрьме на одного сотрудника, который непосредственно влияет на заключенных — воспитывает, поощряет, наказывает — приходится до 100 зэков, то в женском корпусе на одну сотрудницу 50. Кроме того женщины всегда «сидят» в одном месте, а не «ездят» по тюрьме, как мужчины. Поэтому женщин лучше знают, их хотя бы различают между собой. С ними часто общаются, их постоянно видят и слышат, об их прошлом и настоящем известно достаточно много. Это делает отношения между тюремщиками и заключенными более человечными. Иной раз, когда арестованная находится в тюрьме длительное время — полтора, два, три года — администрация настолько привыкает к ней, она так прочно занимает свою нишу в общественных отношениях женского корпуса, что об ее «отъезде» в колонию откровенно сожалеют.
Бывает, на зэчек покрикивают, бывает, что при этом используется ненормативная лексика, но, все же, это только «бывает». Обычно с ними разговаривают спокойно, обращаются: «девочки», а если персонально, то по имени, реже — по фамилии.
Если у конкретной заключенной возникает какая-то проблема, то ее выслушают в тот же день, в крайнем случае — на следующий. Добиваться встречи с начальством днями и неделями, как это обстоит у мужчин, женщинам не приходится.
Такое повышенное внимание, конечно же, нужно расценивать, как положительный фактор, однако есть в этом для зэчек и свой минус. Если мужчинам большинство мелких нарушений режима сходит с рук, ими просто некому и некогда заниматься, то проступки женщин практически никогда не остаются без реагирования. Стоит зэчке «повиснуть на решке» — это значит забраться на подоконник и выглядывать в окно через решетку (куда ж деться от извечного женского любопытства), и это заметит бдительная надзирательница — последует наказание: выговор, лишение передачи, а в случае системы нарушений — и карцер. Поэтому, женский карцер редко пустует, хотя «тяжесть» женских правонарушений намного меньше мужских.
Бьют ли женщин в тюрьме? — вопрос, наиболее привлекающий внимание общественности. Да. Бьют. Бывает это, правда, довольно редко, и вряд ли это можно считать правилом, скорее исключением.
В тюрьму в основном попадают далеко не ангелы. Иная зэчка — агрессивная, педагогически запущенная психопатичная наркоманка и клептоманка — просто не понимает другого воздействия, кроме палки. Своими истеричными выходками она «доводит» сотрудников до того, что те ей сгоряча и «отвешивают» несколько ударов резиновой палкой пониже спины. Когда подобное происходит на фоне таких «высоких» эмоций, зэчка всегда успокаивается и никогда не держит обиду на «воспитателей», очевидно понимая, что все прошло в рамках справедливости. По крайней мере, в рамках тюремной справедливости. Это хоть и незаконно, но вполне соответствует «золотому» правилу педагогики: наказывать не человека, а проступок. Такие наказания никогда не порождают жалоб и нисколько не портят отношений тюремщиков с зэчками.
Но бывает и другой вариант телесных наказаний, гораздо менее безобидный. Это когда идеологическая норма «зэчек бить можно и нужно» исходит от руководителей тюрьмы. Во главе СИЗО далеко не всегда оказывается грамотный, думающий и морально чистоплотный человек. Иногда этот чудо-начальник в трех словах резолюции делает четыре грамматические ошибки, а связать фразу может только с помощью грязного сквернословия. Нравственное здоровье — на уровне «образованности» и «культуры».
Тюремный персонал копирует такое поведение, во всяком случае, не может противодействовать ему — зависимость от руководства слишком велика. Поэтому зачастую, когда зэчку наказывают за какой-то проступок, водворяя в карцер, к законному наказанию прибавляется незаконное: в порыве холуйского энтузиазма ее ставят «на растяжку», уперев руками в стену, раздвинув ноги, и избивают палкой по ягодицам.
Ладно бы, если это являлось реакцией на какой-то гадкий поступок со стороны арестованной. Случалось, что женщина терпела такие издевательства только за то, что на выборах президента она как будто проголосовала не за «того» кандидата.
Картина такой экзекуции унизительна и мерзка. Прежде всего унизительна для тех, кто эту экзекуцию проводит или одобряет. Но, к сожалению, большинство тюремщиков этого унижения не ощущает. Коль начальству нравится — значит, все правильно.
Самое печальное, что обида на вопиющую несправедливость не забывается никогда. После такой «педагогики» никакой последующий воспитательный процесс не будет иметь положительного результата. Можно не сомневаться, что человек, попавший в тюрьму плохим, выйдет из нее еще хуже.

…Отношения зэчек с арестантами противоположного пола заслуживают того, чтобы их описывать не в прозе, а в стихах. Невозможность физического контакта наполняет их нежной лирикой и неистребимым романтизмом.
В тюрьмах, да и на свободе «гуляют» побасенки о том, как где-то, когда-то зэки пробили дырку в стене (как вариант — сделали подкоп), и через нее «ходили в гости» к зэчкам. Можно допустить, что в многовековой истории тюрем такие случаи бывали. Но бывали так давно и так редко, что, наверное, их не стоит считать правдой. Это всего лишь легенды. Тюремщики в массе своей порядочные ротозеи, но не настолько бездарны и ленивы, чтобы позволить зэкам безнаказанно ломать стены и гулять по тюрьме.
Бытует еще один вариант таких слухов. Это когда надзиратели за определенную мзду сводили в одном помещении парочку заключенных. Такое действие более правдоподобно, но и оно не может осуществляться постоянно. В тюрьме никакие секреты не держатся. Обо всем становится известно если не на следующий день, то через неделю-другую непременно. Поэтому факт тайного свидания обязательно и быстро будет выявлен, а его организаторы и участники наказаны.
Опытные заключенные рассказывают, что такие свидания (правильнее было бы называть их случкой) иногда предоставлялись солдатами внутренних войск при этапировании в спецвагоне, или как его называют зэки «столыпине». Эта версия имеет право на жизнь, в вагоне во время движения какой-либо внешний контроль невозможен, значит, нельзя исключить факт «любви» в туалете (это единственное помещение, куда можно вывести «влюбленных»).
Но, все равно, перечисленные варианты настолько нетипичны для неволи, что вряд ли заслуживают обсуждения. Характерное для тюрьмы проявление любви иное. Это нелегальная переписка, перекрикивание и разговор «на пальцах». Перестукиваться через стену, вопреки общепринятому мнению, зэки не умеют.
По тюрьме постоянно разными путями движется огромное количество «ксив» и «маляв» — писем и записок. Немалая доля их — лирическая переписка. Бывает, она поддерживается между мужчиной и женщиной, знакомыми по свободе: мужем и женой, подельниками, любовниками, но обычно Ромео и Джульетта друг друга не знают и видят только издалека через решетку окна и сетку прогулочного двора. Видят редко, смутно и нечетко, однако это не является препятствием для любви с первого взгляда. Через баландеров выясняется, какая камера сейчас гуляет в конкретном дворе, и чуть позже по «зэковской почте» туда направляется любовное послание.
То, что такие письма пишутся всей камерой — неправда. Зэки — живые люди и не склонны выворачивать наизнанку душу перед случайными соседями. Могут быть один-два подсказчика, да и то они приглашаются для усиления литературных качеств текста. А вот полуграмотные, витиеватые шаблоны используются часто, их просто переписывают, вставляя вместо Маши Клаву и подписываясь своей кличкой, реже именем. Бывает, в одну камеру двум дамам сердца попадают совершенно одинаковые признания в любви, написанные разными воздыхателями.
Ответ обычно не заставляет ждать, и эпистолярный роман развивается по всем законам жанра, растягиваясь иногда на многие месяцы и возбуждая нешуточные страсти — признания, разочарования, упреки, ревность. В общем, все как по настоящему.
Когда сотрудники тюрьмы изымают и читают любовные письма, это их почему-то не умиляет, и влюбленных наказывают. Но для настоящей любви, а зэчки, находясь в условиях жесткой изоляции и опасности, всегда верят, что их любовь настоящая, это не преграда. Наоборот, наказания возвышают любовь по переписке, придавая ей привкус страдания и жертвенности.
Время от времени визуальный контакт между влюбленными повторяется. В ожидании и предвкушении его женщины не просто выходят на прогулку, они выходят на свидание. Они наряжаются и ярко красятся, к прогулочным дворам движутся походкой моделей по подиуму, неспешно, нехотя, понимая, что сейчас находятся в центре мужского внимания, и растягивая время триумфа. Глаза «стреляют» по окнам мужских корпусов в надежде увидеть восторженный взгляд и услышать приветствие.
Так как в самом дворе трудно себя показать, слишком много поверх него напутано решеток и сеток, то именно движение от корпуса к дворам и обратно является самым важным элементом женской прогулки. Ради этой пары минут и устраивается спектакль.
Оказавшись в тюрьме, арестанты умело приспосабливаются к ее условиям и учатся максимально полноценно жить в них. Одна из иллюстраций к сказанному — быстрое овладение навыками общения при помощи жестов. Никто не знает, насколько этот язык соответствует настоящей азбуке глухонемых, но для тюрьмы его вполне хватает.
Зэчки, если им не препятствуют надзиратели, могут часами «висеть на решке» и упоенно «разговаривать» с поклонником. Преимуществом такого диалога является его непосредственность, а также то, что сотрудники в основном не понимают эту азбуку. Им ей учиться лень, они в ней потребности не испытывают. А те редкие тюремщики, которые могут читать «по пальцам», все равно делают это медленно и за разговором не успевают. Поэтому «на пальцах» передаются наиболее тонкие и интимные детали любовных отношений.

…Если женщина в тюрьме — явление уродливое, то еще более уродливым является нахождение в СИЗО несовершеннолетних девочек. Судьи очень неохотно принимают решения о содержании малолеток под стражей, но, бывает, иное решение принять просто невозможно, и маленькая преступница попадает «на нары».
Девочек-малолеток мало, и держать для них несколько камер невозможно, а содержать всех в одной нельзя — они могут «проходить» по одному уголовному делу, например. Малолетки всегда «сидят» со взрослыми, которых в тюрьме называют «мамочки». «Мамочек» подбирает администрация из женщин, привлекающихся за совершение не тяжких преступлений и положительно характеризующихся. Воровок, наркоманок и «правильных блатных» среди них не бывает, в основном это женщины с хорошей в прошлом репутацией, совершившие должностные или хозяйственные преступления.
Насколько они справляются с такой специфической ролью воспитателей — большой вопрос. Случается, «борзые» малолетки так активно «пьют кровь» у мамочек, что те вынуждены проситься о переводе в другую камеру.
Тюремная администрация уделяет несовершеннолетним максимум внимания. С ними рядом воспитатель и психолог, их изучают, их поведение корректируют, с ними постоянно кто-то работает. Одна из камер переоборудована под учебный класс, куда приходят профессиональные учителя. Такое обучение, конечно, нельзя сравнить со школьным, но все же оно в какой-то мере компенсирует отставание в образовании и отвлекает от вынужденного безделья.
Питание малолеток предусмотрено более калорийным и разнообразным, чем взрослая пайка, но это далеко не всегда соблюдается — нет средств. Да и завезенные в тюрьму дефицитные продукты, такие как масло или творог, могут не попасть к подросткам. По цепочке склад-пищеблок-камера «летает» много «голодных чаек», которые охотно поедают детские пайки.
В тюрьму попадают в основном девочки-подростки из неблагополучных семей, педагогически запущенные и зачастую психически неуравновешенные. Нередко они ссорятся между собой по своим еще детским поводам. «Мамочки» их мирят, и поэтому до потасовки дело не доходит. Хотя бывает, что иную слишком неуживчивую девочку администрация переводит в «нормальную» взрослую камеру «на воспитание». Закон это запрещает, но практика показывает — польза стопроцентная. Там ее никогда не обижают, и оказавшись рядом с умными, опытными и жесткими зэчками, малолетка всегда занимает подчиненное положение и успокаивает свои подростковые амбиции.
Копируя старших подруг по несчастью, несовершеннолетние активно включаются в тюремные романы: «гоняют ксивы» своим сверстникам и взрослым зэкам и часами «висят» на окне, перекрикиваясь, и с помощью пальцев оживленно общаясь с мужским населением тюрьмы. Беды от таких романов никакой, неокрепшие души при этом не травмируются. А вот польза налицо — волей-неволей приходится развивать навыки письма, сочинять текст и цитировать стихи.

…Самая печальная картина в СИЗО — это дети, родившиеся за решеткой или попавшие туда вслед за арестованной матерью. Эти маленькие люди содержатся в тюрьме, не успев совершить в своей жизни не только плохих, а вообще никаких поступков. Для точности необходимо сказать, что рожают зэчки не в тюрьме, а в обычном роддоме, просто рядом всегда присутствует конвой.
Если доброе отношение администрации к заключенным женщинам имеет оттенок показухи, так как вызвано не сердечностью, а необходимостью выполнять современные международные нормы их содержания, то отношение к матерям и детям по настоящему доброе.
Они окружены вниманием и заботой, им предоставляется самая чистая, светлая и теплая камера. Если зимой тепла не хватает — в камеру ставят электрообогреватель. Бытовые условия — на порядок выше, чем в обычных камерах. Детки и мамы находятся под постоянным медицинским контролем, им передают от родственников или покупают необходимые продукты, детские вещи и игрушки. Мамам предоставляют дополнительную прогулку, на которую они вывозят детей в колясках. Все почти как на свободе.
Но тюрьма остается тюрьмой. В камере, где содержатся дети, так же, как и везде, делают обыски, мам время от времени уводят на допросы и свидания с адвокатом, передачи тщательно проверяются. Когда маму вывозят в суд, она старается взять ребенка с собой, чтобы «выдавить слезу» у судьи, хотя в камере содержится заключенная, выполняющая функции няни. Если в тюрьму приходит православный батюшка, он крестит новорожденных, но крестными родителями всегда оказываются люди в погонах.
Идиллии в

ЖЕНЩИНА И ТЮРЬМА

Sim-Sim3192 — Thu, 28 Oct 2010 08:49:29 GMT

В украинских тюрьмах отбывают наказание 6,5 тысяч женщин

( фото с сайта http://www.phototabloid.ru)

В украинских тюрьмах отбывают наказание 6,5 тысяч женщин, среди которых 17 приговорены к пожизненному заключению, и еще четыре женщины ожидают решения судов, которые также могут предусматривать максимальные сроки наказания.

Об этом сообщила заместитель председателя Государственного департамента по вопросам исполнения наказаний Наталия Калашник во время пресс-конференции, ссылаясь на данные Госдепартамента по вопросам исполнения наказаний.

При этом Калашник призвала украинские суды не назначать осужденным женщинам максимальные сроки заключения».

«Наши судьи так „щедры" на сроки исполнения наказания, что сам срок уже становится пыткой. Нельзя такие сроки человеку сразу давать», — считает заместитель председателя Госдепартамента по вопросам исполнения наказаний.

В связи с этим Калашник сообщила о практике цивилизованных государств, где женщины за совершенные тяжкие преступления имеют шансы освободиться после строгого выполнения определенного срока, но при этом могут и получить дополнительные годы заключения, если будут иметь нарушения.

14 января, правозащитная организация Human rights watch обнародовала свой ежегодный отчет, в котором сообщила, что ситуация с правами человека в Украине является неутешительной. Особое внимание в отчете уделено ситуации в украинских тюрьмах. «В Украине есть много проблем в тюрьмах. Там продолжаются пытки. Тюрьмы переполнены.

Условия заключения плохие: без надлежащих санитарных условий, узникам не хватает света, воды, пищи и медицинской помощи», — сказал «Радио Свoбoдa» лондонский директор Human rights watch Том Портеус.

Источник: korrespondent.net

ВЛАДИМИР СОКОЛ ”Постскриптум”-Евангелие от каторжанина”

Sim-Sim3192 — Wed, 27 Oct 2010 06:32:56 GMT

Хотелось бы написать несколько слов о театре ”Постскриптум” и об одном из удивительнейших людей,которые в нём играют и которого я знал лично.
Бывший заключённый с которым мне выпала честь не один год отбывать наказание на одном из украинских лагерей.Это ДИМА САПРОНОВ.
Я всегда поражался стойкости духа этого человека,его умению притягивать к себе людей,быть той самой неповторимой ЛИЧНОСТЬЮ,которой быть дано далеко не каждому.Удивительный человек,удивительная судьба!

В Прилукской колонии для несовершеннолетних корреспонденту "ФАКТОВ" довелось сыграть девушку рецидивиста в спектакле "Евангелие от каторжанина"
Театр "Постскриптум" существует уже четыре года, играют здесь бывшие заключенные. Его создатель Владимир Сокол - в прошлом член преступной группировки. Первый условный срок Сокол получил еще 13-летним мальчиком. Когда по вине сотрудников милиции умер его отец, подросток с горя решил отомстить всему миру. До 25 лет он занимался бандитизмом в нескольких странах Европы, но в тюрьме не сидел - ни разу не попался. Сейчас Владимир директор реабилитационного христианского центра "Жизнь без оков", у него замечательная семья, пятеро детей. Жена Татьяна - тоже актриса "Постскриптума".

Труппа изредка выступает в областных театрах и концертных залах, но чаще всего актеры ездят в "места не столь отдаленные". Спектакль "Евангелие от каторжанина" уже видели заключенные больше чем в 60 колониях Украины и России. Песни для спектакля Владимир Сокол пишет сам. Сам же эти песни и исполняет.

Когда я попросила Владимира подробнее рассказать о спектакле, он, недолго думая, предложил мне поехать вместе с театром на ближайшие гастроли - в Прилукскую колонию для несовершеннолетних. И не просто как корреспонденту "ФАКТОВ", а... как актрисе. "Почувствуешь жизнь зоны на собственной коже", - объяснил он.

В театре двенадцать актеров, из них - две девушки. Кроме Татьяны Сокол, это Людмила Сапронова, жена бывшего заключенного Дмитрия, отсидевшего восемь лет в колонии усиленного режима. В спектакле "Евангелие от каторжанина" Люда играет девушку зэка по кличке Святой, который покаялся, отказался от своих понятий и пришел к Богу. Святого играет сам Сапронов, для которого эта роль на сто процентов автобиографична. Сейчас Люда на пятом месяце беременности и играть юную влюбленную девушку пока не может. Ее-то Владимир Сокол и предложил мне подменить.

...В Прилуки мы приехали рано утром. В администрации колонии забрали наши паспорта, деньги и мобильные телефоны. Пока нас проверяли, через стеклянные двери в коридоре мы наблюдали, как в маленькой комнате для краткосрочных свиданий за столом, накрытым бордовой скатертью, сидели мужчина и женщина среднего возраста, а напротив них - коротко стриженный подросток. Если на "взрослых" зонах родные общаются с заключенными через стекло, по внутреннему телефону, здесь, на "малолетке", они могут напрямую поговорить со своим чадом, принести ему вкусненького-домашненького, вместе с ним поесть.

На территории колонии два десятка ребят лет по пятнадцать подметали двор, пропалывали цветник с чернобривцами. Завидев нас, они прекратили работу и стали разглядывать гостей. Большинство поздоровались. Эти же ребята через час помогали нам выгружать аппаратуру и декорации.

...На сцене из декораций - две железные кровати с тонкими тюремными матрацами, несколько табуреток и тумбочек. Это "хата" (так называют в колонии барак). Слева - стул и стол с телефоном - "кабинет следователя".

Перед началом спектакля Владимир Сокол собирает труппу, все вместе молятся об удачном спектакле, о просвещении души и разума малолетних преступников. Зрителей в зал заводят под конвоем. Двести человек сидят так тихо, что слышен любой шорох за окном.

"Братва, как выйду на свободу, поставлю в церкви свечку я. На фарт!" - прозвучала первая фраза спектакля. Заслышав блатной жаргон актеров в первой же сцене, осужденные одобрительно загудели.

Сюжет спектакля таков: выходя очередной раз на свободу, криминальный авторитет Святой дает себе зарок в тюрьму больше не возвращаться. Он отказывается от очередной "делюги", предложенной вором Сычом, хочет начать жизнь сначала, создать семью. Обозленный Сыч оговаривает Святого, и того отправляют на семь лет в колонию особого режима. В зоне он проповедует братве Слово Божье, наталкиваясь на жесткое неприятие бывших дружков. Блатные Сева и Сыч уверены, что он стал "ссученным" (отказался от воровских понятий) и теперь шпионит за ними. Рецидивист Валик единственный, кто услышал Слово Божье. Остальные сговорились убить Святого. (По иронии судьбы, роль палача достается именно Валику.) Он отказывается, и тогда Сева убивает Валика заточкой в сердце. Когда актер Валентин Бугаев, игравший своего тезку, захлебываясь кровью, умер на руках у Святого, шепча, как разбойник на кресте, "Господи, помяни меня в Царствии твоем", рыдал весь зал. От слез не удержались даже офицеры конвоя. Заканчивается "Евангелие от каторжанина" раскаянием убийцы Севы: услышав глас с небес, преступник становится на колени и, плача, просит Христа простить его. Моя бессловесная роль заняла не более трех минут. На фоне исполняемой Владимиром Соколом под гитару романтической песни Дмитрий Сапронов, он же Святой, с цветком в руке смотрел на часы и, волнуясь, ждал свою возлюбленную на свидание. Я выбежала на сцену, закрыла ему глаза ладонями. Мы обнялись.

"Ты не волнуешься? - прошептал мне на ухо Дима, даря розочку. - Смотри не упади, когда тебя будет толкать милиционер. И главное - глаза: нужно показать, как мы счастливы, чтобы зритель потом понял, что Святому будет что терять, когда он снова попадет в тюрьму". Из зала этот разговор выглядел, как воркование двух влюбленных. На заднем плане Сыч как раз "стучал" милиционеру на Святого и показывал на него пальцем. Человек в погонах подошел к нам, предъявил удостоверение, ударил моего любимого, выкрутил ему руку и увел, предварительно грубо толкнув меня в плечо. Я, по роли, выронила розочку. Несколько минут растерянно посмотрела в зал, подняла цветок и, понурив голову, побрела вслед за арестованным Святым.
"Общий срок, отсиженный моими актерами, - около 200 лет", - пошутил режиссер

Сердце бешено колотилось, прожектора слепили, но взволнованные глаза пацанов, сидящих в первых рядах, я все-таки заметила. Когда зашла за кулисы, было явное ощущение, что сама только что освободилась из зоны.

Знакомство с актерами театра "Постскриптум" произвело на заключенных огромное впечатление. Режиссер представлял каждого по очереди: "Этот просидел 18 лет, этот болел туберкулезом, этот полжизни кололся... Я подсчитал: общий срок, отсиженный моими актерами, - около 200 лет, - пошутил он и добавил уже серьезно: - Каждого из них изменил Бог. Теперь все они состоялись в жизни, обрели семью, дом, работу, играют в театре... Вы можете стать такими же".

Заключенные хлопали стоя. Самые бурные аплодисменты достались Татьяне Сокол. Хрупкая красивая брюнетка играла в спектакле роль жены Севы, которая просит любимого отречься от воровских понятий, перестать быть фартовым парнем и стать просто мужем.

- Эта маленькая женщина родила мне пятерых детей, - гордо представил жену Сокол. - И это еще не предел! Ваша настоящая любовь тоже ждет вас, - и проникновенно добавил: - Только криминал нужно оставить сейчас же, в эту же секунду.

Заключенные подарили нам с Таней букеты цветов, выращенных собственными руками. Последнюю песню "Мы будем жить" все актеры пели вместе, крепко взявшись за руки. После спектакля Владимир Сокол объявил заключенным, что желающие могут пообщаться с корреспондентом "ФАКТОВ". К нам подошел накачанный юноша с обритой головой и подкупающей своей искренностью улыбкой.

- Меня Саша зовут, мне 17, - немного смущаясь, представился он. - Я уже два года тут сижу. Знаете, этот спектакль - про меня. Меня тоже когда-то пытались подставить, настроили против меня остальных, хотели убрать. Из-за этого под колесами автомобиля погиб мой близкий друг. Я бы тоже хотел, когда освобожусь, попробовать играть в театре "Постскриптум". Там все по-настоящему.
"Я сломал предателю четыре пальца. Если бы родители не увезли его в другой город, - убил бы"

Саша показал мне комнату, в которой живет. Назвать это место бараком язык не поворачивается. Светлое просторное помещение, около двадцати аккуратных, застеленных пледами кроватей, на стенах - ковры, над тумбочкой - икона Богородицы, на столике - магнитофон. Присев на краешек кровати, заключенный рассказал мне свою историю.

Еще во втором классе он попал в компанию, где его научили ругаться матом, курить травку и глотать наркотические таблетки. В 11 лет начал воровать. Когда мальчишки выносили видеомагнитофон из квартиры, как потом оказалось, сотрудницы милиции, один из них попался и со страху выдал следователям остальных.

- Я сломал предателю четыре пальца, - без сожаления говорит Саша. - Если бы родители не увезли его в другой город, - убил бы.

Сначала Саше сделали предупреждение в милиции, но он продолжал воровать. В 14 лет решил обворовать супермаркет. Спрятал за пазуху водку и еду, однако охранники, заприметив странного покупателя, подошли разбираться. Подросток начал размахивать револьвером "ТТ". Уже из отделения он позвонил домой и объяснил родителям ситуацию.

- Меня отпустили за тысячу долларов, - вспоминает парень.

После нескольких удачных ограблений Саша с друзьями купил себе роскошную квартиру в Чернигове за 25 тысяч долларов - чтобы было где "тусоваться". Посадили его после драки на ночной дискотеке, где парень избил приставшего к его девушке боксера.

В колонию к Саше чаще всех приезжает мама, привозит одежду и еду. Брат Дима бывает только раз в три месяца, а свою любимую девушку Дашу в последний раз парень видел на следующий день после суда.

- Она приехала в СИЗО, плакала, обещала, что дождется, - вздыхает он. - И ждет, почти из дому не выходит, читает и грустит. Письма все время пишет, хочет замуж. Но мне же рано еще!

Сразу после выхода на свободу Саша мечтает купить Даше букет цветов и огромную мягкую игрушку.

- Я буду продолжать заниматься спортом, - серьезно говорит он. - Может, в Бровары поеду, где братья Кличко когда-то учились. Еще меня в Полтавскую спортшколу приглашают. Только, знаете, я боюсь выходить на свободу. Здесь у меня авторитет, свое положение, я точно знаю, что никто меня не обидит. А на воле, я знаю, будут и пальцем тыкать, что зэк, и обзывать. Я хочу вытерпеть это и никогда больше не возвращаться в тюрьму.

В 13 лет Владимира Сокола судили за грабеж, а в 33 он — директор театра и отец пятерых детей
В театре ”Постскриптум” работают люди, вышедшие из мест лишения свободы. Ни у одного из них нет актерского образования, но коллектив достаточно популярен. И не только на зонах, где играет бесплатно, но и в городских домах культуры. Сейчас ”P.S.”, которому уже три года, выступает с новым спектаклем — ”Евангелие от каторжанина”.
У труппы нет базы, поэтому репетиции проходят в христианской церкви ”Победа”, что на Татарке в Киеве. Это в офисе благотворительного фонда ”Мир”.
Длинный коридор обклеен плакатами религиозного содержания. Художественный руководитель и директор ”P.S.” Владимир Сокол, 33 года, приглашает в кабинет. Из мебели — два красных мягких кресла, много сложенных один на другой пластиковых стульев и стол.
— На наши спектакли иногда приходят, как в зоопарк, — хозяин садится в широкое кресло. — Потому что не понимают, что в тюрьме — те же люди. Но там подлость не скроешь. Украдешь у сокамерника — ты ”крыса”. Суда ждать не будут, просто руки поломают, вот и все!
Фонд ”Мир” учредили бывшие осужденные. Он помогает тем, кто выходит на волю, с работой, жильем, восстановлением документов.
— Вчера говорил с парнем, — рассказывает Владимир, — который освободился из харьковской колонии. В тюрьме ему на дорогу дали 2 гривни 50 копеек. Купил в магазине батон и пакет молока, а дальше — хоть пешком иди в родной Львов. Я наслушался много историй. Осужденные редко ходят к священнику или психиатру.
Владимир говорит, что во всех спектаклях их театра звучат написанные им песни. На три темы: дружба, взаимоотношения между мужчиной и женщиной и отношения с матерью.
— У нас играет Валентин Бугаев. Ему 48. Восемнадцать из них он просидел в тюрьме, двадцать — кололся. Грабил, продавал героин, крал. Его жена умерла в 27 лет. Он остался с двумя детьми. Сыну тогда был год, а дочке — шесть. Валик поклялся на могиле любимой, что бросит наркотики и больше не сядет. Но не смог перебороть себя.
Однажды ”кольнулся”, сидит, ему хорошо. И вдруг слышит в комнате шорох: шестилетний сын вытягивает из пачки сигарету. Для Валентина это был переломный момент. Он ужаснулся мысли, что малыш станет таким, как он.
Сейчас Бугаев бросил наркотики. Ездит по зонам с нашим театром и убеждает осужденных, что жизнь после заключения может быть полноценной. В ”Евангелии от каторжанина” есть момент, где герой, которого играет Валентин, пишет письмо матери. По сюжету он уехал из дома еще подростком. И вот теперь, во время своей четвертой ”ходки” в колонию строгого режима, обращается к маме. Когда я предложил Валику эту роль, случилось невероятное стечение обстоятельств, — даже сплеснул руками Сокол. — Его старушка мама начала с ума выживать, и потерялась. Ему эту страшную новость сообщили как раз перед спектаклем, по телефону. С того времени Валик всегда плачет, когда проговаривает монолог. Каждый раз переживает его, как личную драму. К счастью, мать сразу нашли, теперь она живет под Полтавой, у родного брата.
Тексты спектаклей ”Постскриптума” стихотворные. И везде — тюремный жаргон.
— Но без матерных слов, — успокаивает Владимир. — А сленг зоны интересен почти всем. А еще у нас есть ”фишка”, — он смотрит гордо, с прищуром, — мы используем в спектаклях живых собак. А хотите, я вам покажу кое-что интересное?
Не ожидая ответа, идет в соседнюю комнату. Там — компьютер. Показывает снимки со спектакля ”Евангелие от каторжанина”. В частности, момент, когда главного героя смертельно ранят, и он умирает на руках у друга.
— О Валике говорили, что горбатого могила исправит, — говорит Владимир, возвращаясь в первый кабинет. — А исправила сцена. В нашем коллективе 28 человек. Вчера грабили, а сегодня имеют семьи и играют в театре. Вне театра работают в разных местах, нормально зарабатывают.
Владимир вспоминает, как во время оранжевой революции ”P.S.” играл в Тернополе, в театре драмы имени Шевченко. На площади стояли активисты с плакатами: ”Ющенко. Так!”.
— Когда услышали, что приезжает театр, в котором играют зэки, — смеется Сокол, — такой крик подняли! Рвали афиши. Думали, что приехали с тюрьмы, и будут агитировать за Януковича. Нам лучшей рекламы нечего было и желать. Аншлаг был! Тайно поприходили из прокуратуры, из СБУ. А в конце такой себе ”браток” поднимается на сцену... Я думаю: ”Ну, все, идет бить, нужно защищаться”. Чувак лезет в карман... Зал замирает. Берет меня за руку, достает горсть пшеницы и сыплет мне в ладонь. Принял, значит, за своего.
Первый срок Владимир получил в 13 лет. До 25-ти занимался бандитизмом в странах Европы, каких именно, не уточняет. Но потом ”завязал”, и теперь помогает другим.
— Вот Лесь у нас есть. Он отсидел пять с половиной лет, — продолжает Сокол. — А его жена — три. Наркоманкой была. Теперь она - юрист, а он — социальный работник. Открыли техстанцию, устанавливают газовое оборудование. Раньше часто играли у нас. Но уже давненько не видел их. Наверное, ожидают пополнение в семье.
Жену Владимира звать Татьяна, ей 27 лет.
— Я увидел ее десять лет назад, и понял, что то — моя женщина. Начали встречаться, но ей что-то не понравилось... Я перестал звонить. Однако через два месяца таки сыграли свадьбу. Сейчас у нас пятеро детей. Татьяна маленькая и ужасно красивая. Все думают, что старшая дочь, — довольно потирает руки Сокол. — Один пацан возвращался из зоны, приехал ко мне, и спрашивает: ”Ну, и где мать, — широкими движениями показывает уродливую толстую женскую фигуру, — твоих пяти детей?”.
— Вон она сидит, — отвечаю.
Он не мог поверить, что Таня родила пятеро детей, а сама — как девочка.

СИМФОНИЯ НЕВОЛИ

Sim-Sim3192 — Mon, 25 Oct 2010 11:56:23 GMT

Ну что тебе сказать, танцующий на грани?
Отпустит Зона плоть, себе оставив душу.
Друзья остались там безмолвными тенями,
А ты остался здесь, каноны все нарушив.

Ну что тебе сказать, играющий со Смертью?
Ты с ней давно на "ты", как с давнею знакомой,
Вновь окунувшись в ад безумной круговерти,
В которой "Зона-Смерть" слились в один синоним.

Ну что тебе сказать, склонившийся над бездной?
И что тут говорить, когда слова напрасны?
Объятья распахнув, с улыбкой, как и прежде,
Ты вновь шагнешь за грань, таящую опасность